Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Рубрики

Letyshops (Lifetime)

Под небом голубым..

Я этот сон или бред — как хотите — вижу часто.


Будто Руссос стоит у окна, смотрит вниз, а я в это время подкрадываюсь сзади, затем разгоняюсь и сильно толкаю его в спину. Спина у него широкая, мощная. Во все окно.


Он выбивает стекло, летит вниз. Я тоже не удерживаюсь, тоже лечу и вижу, как стремительно приближается ко мне серый пятак асфальта.


Просыпаюсь. Меня трясет, колотит.


Пробую подняться, обнаруживаю, что спал на полу. На грязном, замызганном нашем полу.


Сажусь на кровати, пытаюсь прийти в себя. Знаю, отец уже не спит.


По своей давней привычке он уже бреется в ванной, аккуратно разложив бритвенные приспособления на неизменной своей салфетке. Бреется неторопливо, тщательно, с удовольствием.


Знаю, что сейчас произойдет, и, насколько могу, оттягиваю-этот бессмысленный и отвратительный момент. Застилать постель не хочу, шлепаю босиком из угла в угол, гляжу в окно — погода теплая, солнечная, как говорят пошляки, радостная.


Для кого радостная?.. Для меня? Или для тех, бодро спешащих на работу?!


Снимаю трубку, набираю номер. Пальцы еле слушаются.


— Руссос? — пробую улыбнуться. — Ты мне снился... Нет, сон хороший. Добрый... Я могу подскочить?.. Почему?.. Но ведь ты знаешь, что я отдам!.. В ближайшее время отдам!.. Может, даже сегодня!.. Попрошу у отца и отдам!.. Конечно, помню — много должен. Но ведь никуда я от тебя не денусь!.. Да, и ты от меня!.. Последний раз. Прошу, умоляю!.. Русс...


Бросил трубку.


Меня ломает, меня выворачивает, меня трясет. Наверно, стону — я не слышу этого. С ненавистью смотрю на дверь ванной, где не спеша бреется отец, и жду, когда он выйдет. Сам я не могу туда вломиться — у него в руках острая опасная бритва. Боюсь, что не выдержу и пущу в ход эту бритву.


Боже мой, что со мной происходит?.. Когда же это кончится, боже мой?!


Дверь ванной открывается, и я вырастаю перед отцом — чистым, выбритым, пахнущим лосьоном. Он давно уже не боится меня, смотрит устало и обреченно.


— Пойми, Алексей, — говорит он, — у меня нет больше денег.


Говорит так искренне, что на какой-то миг я готов поверить.


— Врешь, — отвечаю, — у тебя есть заначка, и я заставлю принести ее.


— Вчера я тебе отдал все, что осталось от пенсии.


— Я сдохну сейчас!.. Сдохну, и ты будешь отвечать. Слышишь?


— Я давно готов к этому. — Рука у него довольно еще крепкая, он отстраняет меня и направляется на кухню, где будет пить чай.


— Сволочь сытая! — ору я вслед. — Сытым был, сытым остался!..— Догоняю, вцепляюсь в рукав. — Последний раз. Клянусь. Дай шанс!..


— Давал и уже не однажды.


— Шанс!.. Последний. Слышишь?.. Уколюсь, лягу, буду спать сутки, двое, трое, а потом все пройдет. Давай попробуем...


Отец не спеша выворачивает карманы, достает несколько монеток.


— Все, что осталось... На хлеб.


Я выбиваю копейки из его ладони, быстро иду в прихожую.


— Я сейчас достану деньги.


— Не смей! — Отец догоняет меня. — Это тюрьма — не смей!


— Отпусти.


— Алексей! — Отец чуть не плачет, но у меня нет жалости к нему. — Я не выпущу тебя.


— Выпустишь. Никуда ты не денешься!..


Я пытаюсь отцепиться от отца, но он держит крепко, отчаянно. Мы падаем, катаемся по полу, я все же умудряюсь вскочить и броситься к двери. Отец настигает меня, и тогда я заламываю ему руку за спину и веду к туалету. С силой заталкиваю его туда, наваливаюсь спиной на дверь, успеваю крутнуть задвижку.


Отец что-то кричит, бьет ногами в дверь, но ничего не слышно. Дверь, стены, потолок, пол — все обито плотным слоем ваты и дерматина, и звукоизоляция получается идеальная. Между прочим, изобретение отца.


Я оглядываюсь, что бы с собой прихватить, но прихватить нечего — все давно уже прихвачено. Квартира наша пустая и голая, и мои хилые дрожащие ноги торопливо влекут меня к выходу.


По улице иду быстро, с низко опущенной головой, ни на кого не обращая внимания, словно передо мной конкретная, ясная и очень близкая цель. Цель у меня есть, но где она будет осуществлена, я понятия не имею. Останавливаюсь резко, решительно, так как понимаю, что дальше бежать смысла нет.


Оглядываюсь, вижу несколько новых высоких домов, выбираю тот, который ближе, решительно иду к Нему. Возле подъезда, к счастью, нет традиционных старушек, и я без проблем достигаю лифта.


Красная кнопка горит — значит, кто-то спускается. Выжидательно напрягаюсь. Лифт останавливается, и из него выходит старушка с трехлетним внуком. Ничего соблазнительного в руках старушки нет, я пропускаю их, вхожу в кабину, нажимаю кнопку последнего этажа. Лифт идет медленно, с дрожанием — а может это дрожит мое напряженное тело?!


На последнем этаже никого нет. Я, на всякий случай, выглядываю из кабины, жму теперь кнопку первого этажа и начинаю спускаться. Через пару этажей лифт пружинно останавливается, я отхожу в самый угол, жду.


Вот она, моя жертва. В кабину втискивается плотная, хабалистого вида дама лет шестидесяти, подозрительно смотрит на меня.


Интересно, почему я мгновенно вызываю подозрение?


— Первый? — интересуется она, не сводя с меня тяжелого глаза.


Я пытаюсь ответить, на какой-то миг горло мое перехватывает сухость, и звук получается сиплым, испуганным.


— Пожалуйста.


Мы спускаемся, я стараюсь не смотреть на даму, хотя она прямо-таки спрессовывает меня своим бетонным подозрительным взглядом.


Лифт останавливается, я галантно пропускаю женщину вперед, быстро обнаруживаю, что в подъезде ни души, даю жертве сделать несколько шагов и стремительно бросаюсь к ней. Сбиваю с ног, рву на себя огромную хозяйственную сумку, дама пытается ее не отдать, но я-то знаю, что моя взяла. Резко толкаю поднимающуюся жертву, сумка теперь прочно в моих руках, и я со всех ног мчусь из подъезда.


На улице тоже никого нет — везение, черт возьми!.. На бегу запускаю руку в нелепую и пустую сумку, нахожу там, что мне нужно — кошелек, отбрасываю сумку в сторону, и тут слышу за спиной:


— Держи!.. Держи паразита!


Паразит — это, естественно, я.


Откуда выскочил этот парень в тренировочном костюме, я не понял. От его подножки я растянулся на асфальте, как лягушка в дождь, парень уже сидел на мне, заламывал за спину руку, а из остановившегося такси спешил таксист с монтировкой.


Меня подняли, таксист не без удовольствия ткнул меня пару раз кулаком, пахнущим мазутом, спросил парня:


— Спортсмен?


Тот смутился, ответил:


— Слегка.


Моя жертва, тяжело припадая на ногу, подошла к нам, подобрала сумку и принялась бить меня по чем зря.


В этом отделении милиции я уже бывал и мусора в чине капитана, старательно заполняющего сейчас протокол задержания, знаю.


Жертва сидит напротив, расслабив толстые ляжки, и продолжает давить меня тяжелым взглядом. Мне худо, и я, стараясь унять непре-кращающуюся дрожь в теле, перевожу взгляд с несвежих милицейских занавесок на затоптанный линолеумный пол.


— Ну-у, вот...


Это мусор закончил пыхтеть над бумагами, и сейчас начнется «собеседование». Так и есть, поднимается, останавливается напротив, размеренно раскачивается, пристукивая носками ботинок.


— Значит, Алексей Николаевич, опять за свое?.. И как долго это будет продолжаться?


Вопрос идиотский, но у меня нет ни сил, ни желания хамить, мне сейчас бы сдохнуть.


— До скончания.


— До какого «скончания»?


— До моего... Или до всеобщего.


— Негодяй... Гадость!— это задохнулась от справедливого возмущения жертва. — Будь моя воля, я б тебя, гадину, в университеты послала. Ты б у меня дровишки не один год попилил.


Намек прямой и довольно традиционный, и я знаю, что на него ответить.


— К сожалению, не те времена, уважаемая.


— Именно, к сожалению. Развелось всякой мрази — жить тошно.


— Согласен. Мрази много.


— Он, видите ли, еще умничает!


— Так воспитали.


Капитан подходит ко мне, поддевает тупым, как сучок, и грязным пальцем меня под мышку, и я не то стою, не то вишу.


— Послушай, сукин ты сын!.. Ты бы хоть отца пожалел!


— Приехали! — восклицает жертва.— Личность, выходит, знакомая?


— Да уж куда дальше... — Он неожиданно отпускает меня, и я больно ударяюсь, пардон, тощим задом о жесткое сиденье табуретки. — Ведь какого человека гробишь.


Выдерживаю его брезгливый взгляд.


— Какого?


— Замечательного. Редкого!


— Это для вас — замечательного, редкого.


— А для тебя?


— Для меня?.. — Я наслаждаюсь гнусной паузой. — Самого заурядного. Если не сказать больше.


Мусор возвращается за стол, бессмысленно передвигает бумаги, снова брезгливо смотрит на меня.


— Подохнешь ведь, если его не станет.


— Наверно. Все мы смертны.


— А пожалеть?! — Он бьет ладонью по столу так, что от удара и крика пострадавшая подскакивает. — Просто пожалеть пожилого человека нельзя?!


— Он достаточно себя жалел. Пусть теперь пострадает.


— Вот слушаю, и никаких сил нет, — замечает жертва. — Убила б гада. На месте.

Я с готовностью склоняю голову.


— Хоть сейчас.


И тут меня ждет сюрприз. Дверь открывается, в комнату входит отец. Чистый, выбритый, опрятно одетый. Единственное, что выдает нашу недавнюю схватку, — серая бледность на лице. Подходит к капитану, подает руку уверенно, с достоинством.


— Спасибо, что позвонили.


— Спасибо, Николай Николаевич, что пришли. — Мусор жмет руку уважительно, чуть ли не с подобострастием, прочно помня былое величие отца.


Отец поворачивается ко мне, в его взгляде та же обреченность. Некоторое время мы просто смотрим друг на друга. Каким манером он выбрался из темницы?


Я знаю, что он сейчас скажет.


— Прощать больше нельзя, — вместо него заявляю я. — Надо судить.


— Да, — тихо соглашается он. — Надо судить.


Отец направляется к жертве, но она смотрит на него с таким ужасом, словно нападал на нее в подъезде не я, а он.


— Вы пострадавшая?


Что это с ней?.. «Пострадавшая» не отвечает, глаза ее вот-вот выкатятся из орбит.


— Примите мои извинения.


Мусор у стола настораживается, отец ни хрена не улавливает, вымученно улыбается.


— Товарищ Соболев? — Потерпевшая злорадно хрюкает. — Правильно?


— Правильно. Откуда знаете?


— Вы у нас работали. Начальником.


Вот так встреча. Даже мне становится интересно.


— Простите... — отец пытается сориентироваться. — С кем имею честь?


— Костырина. Бухгалтер.


— Не помню.


— Еще бы! — Костырина смеется громко, чуть ли не торжествующе. — Как же вы могли помнить?! Вы вон кем были, а я кем!


Сейчас отец начнет унизительно врать. Так и есть, вот уже поднимает палец.


— Впрочем... — на лице даже вспыхивает радость узнавания. — Кажется, я все-таки помню.


— Ладно придуряться! — простодушно отмахивается жертва. — Помнит он меня... Да вас боялись все, как чуму. Особенно начальство.


— Почему — как чуму?


— А страшнее чумы нет. Наш Апряткин, например, прямо в обморок падал. А у Федорова, например... у главбуха... при вашем виде пальцы отнимались.


— По-моему, я никогда не повышал голоса.


— А повышать и не надо. Достаточно глянуть. Спокойно глянуть, с укоризной.


Меня начинает разбирать злой нервный смех, ведь встреча их и болтовня в мусорской нелепа до идиотизма.


Глаза Костыриной становятся темными, тяжелыми.


— И эта гримаса жизни, — кивает на меня, — ваш сын?


Я вываливаю язык, строю дегенеративную гримасу. Отец молчит, закрыв глаза, затем тихо спрашивает потерпевшую:


— Я должен что-то компенсировать?


Она переводит на него презрительный взгляд.


— А что вы можете компенсировать?


— Пропажу, например... У вас что-нибудь пропало?


— Пропало! — Сейчас Костырина выдаст ему на полную катушку. — Уважение к вам пропало!.. Какой же вы руководитель, если такую гадость воспитали?!


Мне это начинает нравиться, от азарта я потираю руки.


— Во-во!.. Так ему. Я давно говорил, что руководитель из него дерьмовый!


— Заткнись, козел! — это вмешивается мусор. — На твоем месте лучше помолчать! — Он подходит ко мне и резко отворачивает голову к стенке. Мне больно, и я ору.


— Не смей, мусор!.. — Вскакиваю, у меня есть повод для истерики. — Не имеешь права, не смей!


— Сидеть!


— Ну, ударь!.. Ударь, сволочь!.. У тебя все права.


Он впивается железными пальцами в мои плечи, вдавливает в табуретку, а я успеваю плюнуть ему в харю, ударить по лодыжке, укусить за локоть.


— Отпусти, мусор!.. Ты ответишь, отпусти!


Как я и ожидал, вмешивается отец. Подходит, просительно трогает капитана за погон.


— Пожалуйста, оставьте его. Я сам разберусь.


— Ну, нет, Николай Николаевич, вы уже разобрались.— Мусор настроен решительно. — Так разобрались, что впору нам вмешиваться. Это уже наш клиент, поверьте!.. — Он хватает меня и, как маленького ребенка, тащит в КПЗ.


Я брыкаюсь, вырываюсь, но хватка у капитана основательная и, получив пинок под зад, я лечу в самый угол комнаты.


Больно ударяюсь всем сразу — и головой, и спиной, и коленом, опускаюсь на холодный цементный пол и начинаю плакать. Такое со мной случается последнее время часто — нет никаких сил сдержать слезы. Господи, что мне делать?